Начало
ГИМН НАДЕЖДЫ | Печать |

Поэт Николай Михайлович Языков. Вот годы его жизни: 18О3 — 1846. Как мало прожито! Всего-то сорок три. Сорок три года! Самый расцвет человеческих сил!

К сожалению, имени этого необыкновенного поэта сегодня не встретишь в школьных учебниках русской литературы. А полвека назад, в мои школьные годы, не знать это имя было стыдно. Оно было на слуху у каждого школьника. В классах на стенах рядом с портретами Толстого, Тургенева, Гоголя, Лермонтова в одном ряду обязательно висел и портрет красавца Николая Языкова.

Ну, а если нырнем вглубь еще на одно столетие, например, в первую половину «золотого» XIX века — то увидим, что популярность
поэта Языкова была почти так же велика, как и пушкинская. Порой современники даже ставили эти имена рядом. Буквально так, как сегодня мы привычно ставим рядом имена классиков родной поэзии — Пушкина и Лермонтова.

Впрочем, надо еще и заметить, Николай Языков был не только знакомцем, но и сотоварищем обоих этих гениев.

Почему, почему все-таки это имя как бы выпало из привычного ряда имен великих поэтов XIX века???

Раскрыв прекрасную, с золотым обрезом антикварную книгу из многотомной энциклопедии Брокгауза и Эфрона, изданную в начале ХХ века, и с трепетом полистав страницы на букву «Я», читаем о Языкове:

«...Он мог бы при благоприятных условиях стать выдающимся художником, но, к сожалению, так и остался вечным студентом и литературным дилетантом».

То есть, уверяют энциклопедисты, мог бы стать «выдающимся», но не стал? А стал «вечным студентом и дилетантом»?

Но почему? Что это за «неблагоприятные условия» постигшие его?..

Согласитесь, сегодняшнему читателю это неизвестно и не совсем понятно. Вернее даже, совсем не понятно.

Так давайте выясним, что это за такие «условия», которые не позволили Николаю Языкову именоваться «выдающимся художником» своего времени? Ведь вначале его литературная судьба складывалась просто блестяще. Не менее удачно, чем, например, у молодого гения Александра Пушкина…

Сын богатейшего симбирского помещика прилежный Коленька Языков был изначально мальчиком ярких и разнообразных способностей. В одиннадцать лет, получив в отцовском имении прекрасное домашнее образование, свободно говоря на нескольких языках, он был определен любящими родителями, по моде тех лет, в Санкт-Петербург-
ский институт горных инженеров. А затем и в инженерный корпус.

Однако родительский выбор оказался не очень удачным, даже явно ошибочным. Механика, математика и прочие точные науки очень скоро Коле Языкову надоели. Его душу неожиданно увлекла, буквально охватила, как лихорадка, «прекрасная болезнь». Им всецело завладела Ее Величество — Муза Поэзии.

Стройный, красивый юноша стал жадно, даже на занятиях, не внимая замечаниям педагогов, исписывать стихами тетради — одну за другой. Стал без стесненья читать их, свои легкие, словно прозрачные вирши, всюду, где только его соглашались слушать.

Читал красиво, звучно, картинно. И ровесникам, и их родителям, и даже учителям своим, и до и после занятий — в кружках и на вечерах, на музыкальных пирушках и вечеринках. Он понимал, душой чувствовал, что его дар, его творчество полнокровно, и ярко. Чувствовали это и слушатели, и даже ровесники, которые порой, что греха таить, завидовали ему.

Очень скоро популярность юного провинциального дворянина стала расти. И вот, наконец, по совету известного профессора словесности А.Ф. Воейкова, он, семнадцатилетний, обласканный поклонницами, забывает всю свою инженерию и математику и окунается в яркую, шумную, с литературными ночными посиделками, студенческую жизнь — в побочную жизнь Дерптского (ныне это город Тарту) университета.

И очень скоро становится поэтом-любимцем, и даже «певцом свободного студенчества». Его Муза с ним настолько «на ты», как впрочем и бесчисленные девы-поклонницы, что стихи буквально рекой льются из-под его пера. Как, собственно, и вино, и увлечения, и развлечения...

Однако эта его бесконечная «студенческая вольница» за родительские деньги становится настолько беспредельно «свободной», что из-за постоянного непосещения и лекций, и практических занятий молодой красавец не в состоянии сдавать экзамены, не может даже закончить курса.

Его студенчество растягивается почти на девять лет. До самого 1829 года. А затем…

Затем долготерпение руководителей университета лопнуло. И повесу — стыд и позор — отчисляют, да еще с постыдной записью в аттестате: «Без аттестации. За неспособность сдать учебный курс».

Так вот, вероятно, откуда и пошло, это уничижительное клеймо — «вечный студент», которое спустя полвека даже осело в энциклопедии Брокгауза и Эфрона. Воистину — «Береги платье снову, а честь смолоду».

Однако те годы начала XIX века были временем глобальных потрясений для его родины — война с Наполеоном, смена на русском престоле властителей, восстание декабристов… Но они же, эти самые годы, были и временем ярчайшего расцвета искусств — буквально взрыва великолепных достижений в музыке, живописи, литературе.

Как говорится, на дворе расцветал «Золотой век». Шла смена эпох — романтической культуры — на новую, мощную, реалистическую, названную впоследствии «Пушкинской». Вот они, имена творцов «первого ряда» — Жуковский, Баратынский, Карамзин, Пушкин, Гоголь, Лермонтов...

И в этом же ряду можно было бы назвать и Николая Языкова, уже популярного и много печатавшегося, Он был и современником, и уже сотоварищем всех великих. Его стихи высоко ценили критики, оценил их и сам великий Жуковский. А это дорогого стоило — Жуковский был при дворе!

Встреч с Языковым искал сам Пушкин. Через своего университетского товарища. Вульфа Александр Сергеевич даже приглашал Языкова к себе в Михайловское — погостить, потолковать о литературе, пожить в его деревне, на лоне природы, средь ветреных, вольных просторов, вдохнуть «очей очарованье».

Но не случилось.

В те годы бунтарские идеи декабристов буквально витали в воздухе. И вот уже в Москве Николай Языков, ощущая в душе ветер вольности, (он переехал в Златоглавую в 1930 году) среди многих иных стихов вдруг написал одно — необычное, горячее и очень страстное. Полное символики и значения. А назвал его просто — «Пловцы».

Нелюдимо наше море,

День и ночь шумит оно,

В роковом его просторе

Много бед погребено.

Смело, братья! Ветром полный

Парус мой направил я:

Полетит на скользки волны

Быстрокрылая ладья.

Облака бегут над морем,

Крепнет ветер, зыбь черней,

Будет буря: мы поспорим

И поборемся мы с ней.

Не правда ли, в этих радостно-удалых, сильных чувствах «плавцов» есть что-то общее с будущим лермонтовским «Парусом»?!. Только с той разницей, что «Парус» Лермонтова остался в море жизни совсем одиноким, он был далек от побед, несчастен и почти безнадежен. А у Языкова в «Пловцах» — уверенность в будущем, в возможность побед, в силу и мощь человека, в светлое завтра.

Так и захватывает дух от слов:

Смело, братья! Туча грянет,

Закипит громада вод,

Выше вал сердитый станет,

Глубже бездна упадет.

Там за далью непогоды,

Есть блаженная страна:

Не темнеют неба своды,

Не проходит тишина.

Но туда выносят воды

Только сильного душой...

Смело, братья! Бурей полный,

Прям и крепок парус мой!

Этот воистину радостный символ — «Гимн надежды» — очень скоро расходится по читателям в рукописях и публикациях. Становится любимым в народе, да, пожалуй, и в свете. Его всюду читают, его печатают и перепечатывают газеты и журналы.

Музыку на эти слова пишут известнейшие композиторы: Балакирев, Виардо, Дюбек, Варламов, Соколов.

Стихотворение становится песней. Существует 14 вариантов этой песни.

Позже Чернышейский в своем романе «Что делать?» цитирует строки этого стихотворения, вложив их в уста свободолюбивой героини Веры Павловны.

Однако настроения самого автора к 1837 году сникают, становятся совсем иными.

Год 1837-й — страшный для всех, ибо был годом дуэли и гибели так любимого всеми Пушкина. Гения русской поэзии — именно так воспринимал его и Языков.

Смерть кумира буквально потрясла Николая Михайловича. Он как-то сник, замолчал, замкнулся, почти перестал встречаться с друзьями. Эта смерть была чуть ли не его собственной смертью. Очень надолго, если не навсегда, она подкосила душу поэта.

Может быть, именно этот продолжительный нервный шок, этот срыв и стал причиной неожиданной начавшегося тяжелейшего заболевания?

Болезнь костного мозга очень быстро делает Николая Михайловича инвалидом. И постепенно, из месяца в месяц, из года в год, вычеркивает еще молодого, тридцатичетырехлетнего человека из привычно-активной, полнокровной столичной жизни.

Хотя сперва Языков, как и его герои-пловцы, пытается активно бороться, сопротивляться неожиданному горю. Ведь теперь он перестает владеть собственным телом, которое столько лет исправно и верно служило ему.

На леченье родительских денег пока хватает. И он отправляется в Европу, к знаменитым врачам — сперва в Германию, затем во Францию. Потом, по настоянию Николая Васильевича Гоголя, с которым он особенно крепко сдружился за границей, едет лечиться в Италию — в великолепные Рим и Венецию.

Но, ни заморские лекари, ни целебные минеральные источники, ни дивный климат Средиземноморья не помогают. Поэт не может расстаться с ненавистной инвалидной коляской. И в 1843 году почти обездвиженный Николай Языков срочно возвращается на родину, в родную Россию, упорно повторяя близким: «Умирать надо дома. Только дома».

Но московские врачи, как впрочем, и европейские, также не могут обнадежить ни его, ни его окружение, и аккуратно и мягко предрекают поэту скорую кончину. Даже очень скорую.

Но…

По промыслу Божьему, талантливому поэту уготовано было иное. И не случайно. Ему был явлен воистину Божий дар. Поэт, уже считавший до ухода в вечность дни и недели, прожил на белом свете еще четыре полноценных, незабываемых года.

Ах, какие это были прекрасные годы! И хотя физически, для тела его, они были тяжелыми, но для души и для сердца стали, быть может, самыми важными, самыми значимыми годами его духовной жизни! В душе его словно происходит некая переоценка прошлого, и очень важный поворот…

Николай Михайлович, как и прежде прикованный к постели, к инвалидной коляске, становится буквально душой, притягательным центром тогдашней культурной жизни Москвы. И сам он, нежданно увлекшись русским народным искусством, становится его восторженным почитателем и даже продолжателем. Становится поклонником талантливого фольклора, богатейшей русской речи — былин, сказок, лубка, мелодичных и чистых простонародных песен. Все это не просто вдохновляет его, а придает свежих сил, смысла жить.

Он много пишет, диктует, порой даже ночами. У него дома, в салоне уютной квартиры, постоянно собираются друзья — московские музыканты, поэты, писатели. В зале топится роскошный камин, играет рояль, в бокалы струится вино, звучат воспоминания о недавних пушкинских временах, ведутся споры, звучат стихи, строятся литературно-издательские проекты и планы...

И все это привычное окружение, эта любимая Родина, та самая, что совсем рядом, за его высоким окном, среди деревьев, воспринимается им теперь, как некий остров Надежды и Веры, мечты и возможных свершений. Как та его «Блаженная страна», о которой он сам написал когда-то и которой достигли-таки вопреки черной буре его дерзкие, смелые «Пловцы».

Но туда выносят воды

Только сильного душой.

Смело, братья! Бурей полный,

Прям и крепок парус мой!

С этим счастливым убеждением в 1846 году скончался замечательный русский поэт Николай Михайлович Языков…

Поэт, конечно же, «первого ряда», которого историки впоследствии не случайно назовут «Последним поэтом пушкинской плеяды».

Ирина РАКША