Начало Семья и дети НЕСТИ СВОЙ КРЕСТ
НЕСТИ СВОЙ КРЕСТ PDF Печать E-mail

Евгения Евтушенко — член Российского Союза писателей. Лауреат национальной литературной премии «Писатель года 2014» в номинации «Выбор издательства». Ее литературные произведения издаются в ряде сборников, публикуются в литературных журналах и альманахах. По профессии Евгения Григорьевна — врач-психиатр с многолетним стажем, заслуженный врач России.

Рабочий день близился к концу. Впереди два дня отдыха с моим пятилетним сыном. Хотелось скорее домой.

Во мне все еще жило удивление и радость, охватившие меня при его появлении на свет. Не покидало чувство глубокого наслаждения, счастья, удовлетворения, что он есть, что я ему нужна и он нуждается в моей заботе и любви…

Неожиданно раздался звонок. Поступил вызов на дом. Срочный.

Дежурная машина подбросила меня к дому, известному в нашем городе, — престижному, еще сталинской постройки. Поднимаясь по мраморной лестнице на третий этаж, я успела заглянуть в историю болезни. Инвалид первой группы, бессрочно. Диагноз ясен.

 

Звонок в высокую, массивную дверь — меня встречает худенькая бледная женщина-подросток, одетая в темное домашнее платье. Она, смущаясь, виновато посмотрела на меня:

— Простите, я, наверное, зря потревожила вас, — сказала тихо и проводила меня в комнату. — Присаживайтесь. Вас я вижу впервые.

Квартира роскошно обставлена, хотя выглядит несколько старомодно. Дорогие ковры, резная мебель, книжные шкафы. Открыто пианино.

Женщина зачем-то заперла на ключ дверь в соседнюю комнату и обратилась ко мне.

— Я редко беспокою врачей, привыкла обходиться сама, — извиняющимся тоном сказала она. — А тут понадобилась ваша помощь. Не справляюсь. Кричал сутки, соседи даже по батарее стучали. Только недавно успокоился. Сам. Надолго ли? А лекарства заканчиваются, впереди выходные.

Она замолчала. Горестно вздохнула. Глаза наполнились слезами. Скорбные морщинки у рта, поджатые губы, желтизна лица, напоминали лицо старухи. Женщина, показавшаяся мне поначалу подростком, оказалась совсем немолодой.

— Сын у меня болен с рождения, отставал в развитии. Говорить так и не научился. И себя практически не обслуживает. До сих пор приходится ухаживать за ним, как за ребенком. Но вот временами становится возбужденным. Без причины. Кричит, все ломает. Успокаивают только таблетки. А тут — не помогало.

Вздохнула. Глаза ее наполнились слезами.

— Вы знаете, он не всегда такой. Когда нет возбуждения, он даже ласковый, играется, смеется. Очень любит слушать музыку. Особенно, когда играю я сама — Шопена, Баха. Я ведь в прошлом музыкант, играла в оркестре. А с его появлением пришлось все оставить.

Она поднялась, тихо, на цыпочках подошла к запертой двери, прислушалась.

— Боюсь потревожить. Но вы должны посмотреть сами.

Она повернула ключ, и я вошла в другую комнату.

В нос ударил спертый, удушливый воздух плохо проветриваемого помещения. И неприятный запах, скорее даже вонь, от которой меня как-то стало мутить. Тусклое освещение, зарешетченное окно. Голые стены с грязными пятнами.

На железной кровати, почти на голом матраце, со сбитой простыней, в окружении игрушек, сидел полуголый парень лет четырнадцати-пятнадцати.

Бросились в глаза его бледность, худые желтые руки и ноги. Удивительно правильно очерченное лицо можно было бы назвать красивым, если бы не бессмысленный взгляд из-под иссиня-черных бровей. Большой рот кривился в улыбке. С губ стекала обильная слюна.

На полу валялись разбросанные игрушки, многие — поломаны. Какие-то тряпки, клочки бумажек.

Не обращая на нас никакого внимания, он вертел в руках большую зеленую Царевну-лягушку. Довольно мычал.

На обращение не реагировал, только вяло повернул голову. Мои вопросы к нему остались без ответа.

Собственно, разговаривать с ним было не о чем и незачем. На речевой контакт с ним рассчитывать не приходилось. Я знала, что такие больные могут неожиданно, без повода, приходить в состояние возбуждения и кричать беспричинно сутками. Лучше не тревожить. Диагностических вопросов здесь не было уже давно. Все проблемы сводились к борьбе с возбуждением. И с уходом.

Я поторопилась выйти оттуда, в другую комнату, наполненную светом и воздухом. Женщина задержалась — включила у мальчика освежитель воздуха.

Надо было выписать ей рецепты на нужные успокаивающие таблетки.

— Может быть, есть что-новое в лечении? — с надеждой в голосе спросила она. — Я многое перепробовала, пришлось много прочесть, все, что нашла о болезни сына. Чем только не лечила! Когда позволяли средства — приглашала известных профессоров. Только все без толку. Я понимаю, здесь ничего уже не изменишь. Только бы был спокойнее.

Я растерянно молчала. Не могла прийти в себя после увиденного. И не могла просто так, выписав таблетки, уйти из этого дома.

— А где ваш муж? Неужели вы справляетесь со всем этим одна?

— Я давно одна. У него уже другая семья, дети. Когда он понял, что болезнь неизлечима — ушел. Нас видеть не хочет. Правда, деньгами помогает, но не всегда. Да я и не прошу, не унижаюсь. А как любил!

Она усмехнулась.

— Как же думаете дальше жить? Ведь он растет. Улучшения ожидать не приходится. Так и останется в этой комнате?

Женщина удивленно вскинула брови. Похоже, она не поняла или не захотела услышать мой вопрос.

— Хочу обить комнату особым пластиком, чтоб не ломал его, но денег пока нет.

— Вы ведь наверняка знаете, что для таких больных существуют специальные дома–интер­наты?

Ее глаза сузились. Она не пожелала мне отвечать. После паузы я повторила вопрос. Ответ прозвучал жестко, хлестко, категорично.

— Ни за что его не отдам. Никому. Я и мужу, и родственникам его сказала:

— Сына не брошу. Это мой крест.

И подчеркнула:

— Мой. Только мой. Семнадцать лет я с ним, привыкла. Понимаю его. Мне кажется, и он — меня. Радуется, когда меня видит. Да и наука идет вперед. Я все же надеюсь.

— Не обольщайтесь, ему все равно, кто перед ним. И с этим уже ничего не поделаешь. А ваша жизнь? — продолжала я.

Она сухо прервала меня.

— Такая моя судьба. И никуда от нее не деться.

— Но учтите, ухаживать за ним будет все труднее и труднее. Проблемы будут нарастать. Пойдут болезни — и у вас, и у него. Пожалейте его, он ведь нуждается в свежем воздухе. Ему нужно видеть мир и хоть какое-то общение с его обитателями. А элементарному уходу за собой можно научить. В интернатах этим занимаются. За ним бы следили, контролировали его здоровье, делали бы анализы. Персонал ведь там специально обучен. Жил бы в чистоте, играл бы с другими ребятами. Они ведь учатся друг у друга. А вы — вы ведь еще молоды, у вас должна быть своя жизнь.

— Ни за что. Он — единственное, что у меня есть. Правда, есть еще и музыка.

Ее лицо неожиданно посветлело. Заблестели глаза.

«Это сердце еще открыто для радости» — подумала я. И с еще большей настойчивостью продолжала убеждать.

— Поймите, вы же не даете жить ребенку и без того так обделенному болезнью.

Мое сердце кричало от боли и сострадания и к ней, и к этому несчастному, запертому в соседней комнате. От мучительного сознания безысходности ситуации.

Как врач, я знала, что ребенку будет лучше жить в интернате, где он получит все необходимое для жизни и своего, пусть минимального, но развития. Заброшенная всеми женщина, со своим горем, со своим упорством, которое мешает жизни и ей, и ее ребенку.

И так распорядиться своей собственной судьбой! Похоронить себя заживо. Бессмысленно, без какой-либо реальной надежды на лучшее будущее.

Где, как найти те слова, что смогли бы дойти до сознания бедной матери?

Я не теряла надежды убедить ее изменить жизнь — свою и ребенка. Ведь жертвенность ее безрассудна.

— Вы могли бы заняться любимым делом, музыкой. Учить детей. Чувствовать себя нужной и себе, и другим. Стать счастливее.

Мне так хотелось помочь ей, ее сыну. Но я была бессильна. Она стояла на своем. Как скала.

— Нет, никогда. Вам не понять. Это мой крест, и только мне его нести, как он не тяжел. И я с этим справлюсь.

В ее глазах засветилась гордость и удовлетворение, а на лице появилась легкая, чуть насмешливая улыбка. Она была явно довольна собой.

Я почувствовала, что наш разговор тяготит ее. Она легонечко подталкивала меня к выходу.

Я молча закрыла дверь.

 

Медленно, долго бродила по улицам города. Думала. Что двигало этой несчастной женщиной? Жалость? Обычная материнская жалость, которая так свойственна женскому сердцу? Которая в итоге подменила ей любовь к своему чаду. Любовь? Нет. Это не любовь. Ведь и ему, и ей — плохо.

Из головы не выходило блеснувшее в ее глазах довольство собой, удовлетворенность тем, что смогла всю свою жизнь сделать затворнической, посвященной лишь общению с безнадежно и тяжело больным ребенком. Удовлетворенность тем, что она несет свой крест.

Вспомнились прочитанные еще во времена учебы в институте воспоминания и размышления выдающегося хирурга, профессора В.Ф.Войно-Ясенецкого, который одновременно был известен в церкви, как архиепископ Лука. У него были удивительные слова: «Я полюбил страдание». Горечь нашей жизни, принимаемая с благодарностью, в конечном счете обращается в сладость.

Но если удовлетворение страданием становится самоцелью? Если оно идет в ущерб тому, кто нуждается в настоящей помощи и поддержке? Такой ли крест возложен на ее плечи?

Сейчас и ей, и ребенку — действительно плохо. Она мучается сама, мучает ребенка, обрекает его на жизнь в клетке. Зачем только? Во имя чего? Подтвердить расхожие представления о святости материнской любви?

Я задавала себе вопрос за вопросом. И не могла найти на них однозначного ответа...

Евгения ЕВТУШЕНКО